ПЛЕСЕЦК

Станция «Плесецкая» и поселок «Плесецк», производят на приезжего очень скромное, скорее минимальное впечатление. Среди исключительно одноэтажных деревянных домов, выделяется двухэтажная, тоже деревянная гостиница. Дороги грунтовые, тротуары деревянные. Потом, осмотревшись, увидел, что родное правительство вообще не асфальтировало и не строило дорог на севере. Как, впрочем, и во всей остальной глубинке России. Архангельск был без асфальтированных тротуаров! Только деревянные. И это в то время когда на Украине было трудно найти село без асфальтированных дорог. Тем более в Грузии. Такова плата за национальную политику этой «народной» правящей партии.

Один из МИКов.  На заднем плане видны подобные технические сооружения.

Осваиваюсь, знакомлюсь с сослуживцами и окрестностями. Моя часть 14056 (пл. 43), дислоцирована в таежной местности на правом, южном берегу реки Емца, притока Северной Двины в районе бывшего поселка Скипидарный. Два старта с общим МИКом и кислородно-азотным заводом. Расстояние между стартовыми сооружениями 300 метров. СК-3 левый и СК-4 правый. Свой первый пуск ракеты стартовый расчет части произвел в ночь с 27 на 28е февраля 1961 года с ПУ моей тюратамской части 33797. Город Мирный — так именуется северная «десятка». Никаких серьёзных отличий в службе от южного полигона нет. Резкое отличие в климате, он умеренно влажный и мягкий, да и вокруг всех площадок не пыльная степь, а чудесная тайга с красивейшей чистой рекой Емца богатой хариусом, сигом и сёмужкой.

Река Емца.

Свободное время многие офицеры отдают охоте и рыбалке. Сносный, хотя и гораздо ниже, чем в Тюре уровень спорта. Стандартный, как и в Тюре, Дом Офицеров.

Дом Офицеров. Мимо трибуны и Идола демонстрирует что-то колонна НИИ «Новатор» с моей Леной внутри колонны.

Культурная «загрузка» послабее тюратамской. Но каждый год, без исключений, приезжал и пел шеф северного полигона Борис Штоколов! Двойной земляк. Кемеровский родом и соловецкий юнга в молодости. Солист питерской Мариинки… Да, послушали басец. Это что-то! Сама «десятка» существенно меньшего масштаба.

Активно включаюсь в работу, сам на себя взваливаю поиск неисправностей и ремонт не только своей аппаратуры, но и смежников. Особенно это ценилось по понедельникам и после праздников. Телеметристы такие же, как и все люди и имеют право на «отдых» в выходные дни. Тем более регламенты никто не отменял, как и спецработы. Спецработой в части считается все связанное с подготовкой и пуском изделия. И при этом ни шагу без основного расходного материала, любезного спиртика. А как это можно не отметить удачный запуск?

Перед Новым Годом в штабе полигона под новое веяние в Ракетных войсках, развёртывание полуавтоматизированных командных пунктов, потребовался грамотный специалист и меня на короткое время, так надеялись командиры в моей части, откомандировали в Мирный. До свидания мотовоз, сапоги, портупея и наряды! Северный мотовоз ничем не отличается от южного. Те же вагоны, такие же проводники солдаты и сопоставимые расстояния. В ЧЧВ не играют,  читают или дрыхнут. Но поезд идет не по голой продуваемой степи, а в коридоре из высоких сосен и елей и прибывает на конечную станцию, также окруженную красивыми деревьями.

Место работы в штабе мне было определено в одной из комнат 1го (оперативного) отдела, начальник отдела полковник Хохлов. Это, как известно, главный отдел в штабе. Мой непосредственный начальник майор Куликовский Юрий Емельянович. Добрейший человек из саперов, ветеран полигона, рыбак и охотник – собачник. Держал лайку. Жена его мастер таксидермист, делала прекрасные чучела. Две его дочки поступили в кировский институт на охотоведческий факультет. Так что в оперативном отделе в такой здоровой и дружелюбной атмосфере можно служить и горюшка не знать. Правда, инженерных знаний, по профилю этой штабной службы, как бы помягче выразиться, для моей темы, было многовато. Я бы с большей пользой работал бы в любой радиоэлектронной теме, но в штабе есть только один, кроме отдела связи, радиоотдел.  Под номером 10, отдел РЭБ, радиоэлектронной борьбы и электромагнитной совместимости. В этом отделе у меня был свой человек, старший лейтенант Толя Власенко, прошлогодний выпускник 3го факультета Можайки, стимулировавший и контролировавший процесс моего перехода из прикомандированного в штатные сотрудники штаба.

Что-то Толя мне поет?

Через пару месяцев меня приглашают на беседу с начальником 10го отдела. (РЭБ), Начальник отдела полковник Ершов Владимир Иванович.

И вот однажды, Толя мне сообщает, что как он понял из телефонного разговора начальника отдела с командиром моей части по поводу моей кандидатуры, моя личность по телефону охарактеризована отнюдь не в благостном виде. Тут надо сказать, что за время моей командировки в главный штаб в моей части сменился командир. Вместо полковника Бугра поставили подполковника Татьянкина, которого я не знал и он меня в глаза не видел. Потом выяснилось, что он говорил не гадости, а намеки, что якобы со мной Ершову будет очень трудно. А ведь он, гад Татьянкин, меня в глаза не видел как, впрочем, и я его. Я немедленно еду в часть, врываюсь к нему в кабинет и выкладываю вопрос: За что и так подло?? А он так спокойно: «А ты послужи ещё со мной!» Гутарили не долго. Я понял, что он вполне информирован обо мне, но извиняться этот хам не стал, а пообещал позвонить другу Ершову и всё уладить. Они, оказывается, старые добрые друзья. Вот так я и оказался в отделе РЭБ.

Занимался отдел технической контразведкой, т.е. прикрытием жизнедеятельности полигона по всем возможным каналам утечки информации, из которых самыми «дырявыми» были радио и радиотехнический.

За каждым офицером отдела закреплены конкретные направления и тематики испытаний. Я отвечал за все бортовые и наземные радио и радиотехнические системы 2го испытательного управления (ракеты-носители на «семерочной базе» —  11А57, 8А92, 8К78, 11А511У и масса космических аппаратов разведки, связи и навигации). Общее то, что все в отделе заняты какими-то измерениями, но и без писанины не проходило и дня. Донимали нескончаемые НИРы.[1]

В подчинённом отделу подразделении несколько специальных автомобилей радиоконтроля и разведки. Очень много измерений выполняется с самолётов и вертолётов. Несколько раз пришлось побывать в ряде северных портов, где у нас стояли станции подавления разведсредств вероятного противника. В частности, со стороны Баренцева, Белого и Карского морей полигон находился под воздействием разведсредств, установленных на самолётах RC-135, «Орион» и дооборудованных средствами разведки иностранных торговых судах, заходящих в северные порты. Наиболее опасным, кроме космических средств, был высокоскоростной SR-71 -«Блекбёрд»и корабль радиотехнической разведки «Мариата». Участок отделения головных частей, построение боевого порядка с ложными целями и работу бортовых телеметрических и траекторных средств в районе их падения на Камчатке разведывали пост РТР Вакканай (Япония) и большой корабль, типа нашего «Юрия Гагарина», «Дженерал Ванденберг». Работы много и она интересная.

Где-то в 74м-75м году, после какой-то очередной заварушки израильтян с арабами наш Генштаб вдруг осознал опасное отставание вооружённых сил в ППРД (передатчиках помех разового действия). Они же ЗПП (забрасываемые передатчики помех). Был объявлен конкурс, полигон к нему подключился и я возглавил группу разработчиков. Нас было шестеро. Три сержанта, два лейтенанта и я. Условия создали прекрасные. Две большие комнаты в отдельном здании, безлимитное матобеспечение, спецмашина разведки с шофером и уверенность начальника отдела, что у меня что-то получится.

А получалось не всё и не сразу. Съездил на консультацию в Питер, в родную академию на кафедру передающих устройств и кафедру АФУ. Они, оказывается, тоже включились в создание своего ЗПП. Работа полностью захватила меня, да и всех остальных. Домой уходил часто после 11ти вечера. Испытания образцов проводили на главном узле связи полигона. Контора довольно серьёзная и офицеры-связисты дежурных смен откровенно недружественно кривились при моём появлении, но выгнать не могли. У меня допуск и приказ. Давить нам разрешалось только на выделенных частотах, но всё равно это было для них как ЧП и фиксировалось в документации дежурной смены. По каким-то своим нормативам они обязаны потерянный канал восстановить, причём за очень короткое время!

Когда я нащупал нужный вариант передатчика связистам пришёл полный кердык. При очередном натурном испытании со своим сержантом устраиваюсь в уголочке ихнего КП связи и через свою полевую радиостанцию Р-105 по переговорной таблице даю необходимые команды ребятам в СРКРке (станция разведки и контроля на базе ГАЗ-66). Автомобиль наш в это время находится в одном из условных мест, предварительно оговоренных и закодированных в нашей переговорной таблице. Естественно, за терриорией узла связи, на одной из лесных дорог. В предновогоднии выезды, удачно совмещаемые с вырубкой новогодних елочек, пару раз ребята брали в машину Таню, о чем я пожалел, когда услышал во время сеанса ее голосок: «Дюк, на связь! Дюк, на связь!» Это она скопировала часто повторяемые команды. Кто-то из лейтенантов додумался дать ей микрофон. А Слава Дюк, лейтенант, в это время должен был находиться на нашем стационарном пункте радиоконтроля в районе батальона охраны, за 10 километров и прослушивать общую картину подавления.  Момент не штатный, чреватый, поскольку переговоры по мобильным рациям контролируются.

Наши экспериментальные передатчики помех работали исключительно из кузова СРКРки, потому что оставлять их на пеньках или на деревьях опасно. Связисты отыщут и изуродуют. На всех узлах связи в готовности отделения «лисоловов» с задачей обнаружения и немедленного уничтожения ППРД. А нам надо рисковать своим добром и здоровьем? Эффективность подавления можно было визуально оценить по скорости беготни связистов, переключению и замене каких-то блочков, бешеному щёлканью переключателями и начавшейся на командном пункте нервной перепалке. Характер подавления и его параметры каждый раз были иными, шёл поиск. Поэтому связистам было трудно выкручиваться. Как они нас ненавидели!

Интересно, что наиболее удачные решения возникающих проблем приходили не за перечитыванием патентов или радиотехнических вестников, а буквально на унитазе. И вот подошло время сдавать продукцию. Уложились в срок, в три месяца. Изделие мы оформили под обычный противогаз и я его отвёз в Главный Штаб Ракетных войск. Как шли испытания, я узнал через неделю. Моему детищу присудили 2е место. Первое место отдали профильному НИИ. И я не уверен справедливо ли было решение. Тем не менее, на полигоне, в отделе это было воспринято весьма положительно. Москва отвалила хорошие деньги, которые делили двое, начальник отдела, Ершов В.И. и я. Никого не обидели. Сержантам дали по 180 рублей! Правда, ещё в процессе творческой работы не обошлось без неприятностей.

Однажды вызывает меня в свой кабинет майор КГБист, куратор нашего отдела. Я с ним познакомился ранее — починил ему как-то телевизор. Так вот, Борис, звали его так, начинает меня отчитывать, что я в присутствии подчинённых рассказываю анекдоты про Брежнева. А в те времена любой светский разговор или деловую беседу считалось бестактным начинать без нового анекдота про шамкалу-чмокалу, и вообще гиганта не только партийной мысли. Я отказываюсь от навета категорически, так как совершенно уверен в преданности своей группы! И тут Борис, дай Бог ему здоровья, достаёт из сейфа лист бумаги, закрывает чистыми листами его верх и низ и говорит: читай! Я просто обалдел. Почерк Толи Курчева, моего однокурсника по академии и теперешнего моего коллеги по отделу, подполковника и верного ленинца. И ведь, гад, заходил-то всего пару раз поглазеть на наши дела, как бы между прочим. Штатный осведомитель, однако. (До полковника Толян, естественно, дослужился). Я поклялся Борису более не расслабляться. Вот такие бывают сюрпризы в процессе творческой работы.

Так же в мои обязанности входило «шмонание» приезжающих на полигон «братьев – демократов» по программе «Интеркосмос». В день приезда этих «друзей» для них устраивали большую развлекательно-увеселительную программу. С рыбалкой-охотой и песнями-плясками. За эти 4-6 часов я должен был в компании с офицером-режимщиком просмотреть содержимое ящиков в гостинице и в МИКе на предмет разведывательной техники. Тряпки меня не интересовали,  только аппаратура. Вот где я увидел измерительную аппаратуру современного уровня! Исключительно американская, ФРГешная и французская. Миниатюрная и с шикарными параметрами. Если иностранец подъезжал не с группой, а с опазданием, допустим на несколько дней, то работа осложнялась. Надо было за короткое время обследовать наземную аппаратуру уже задействованную со спутником, ничего толком не понимая при этом. И спросить никого из своих нельзя. Дело мое шибко «деликатное» и в отделе об этом знал только начальник.

По «наущению» начальника отдела решил сдать кандидатский минимум. А на диссертацию у меня давно было материала с запасом. Да и сам видел свежеиспеченных кандидатов вовсе не «семи пядей во лбу», но быстро остыл. Оказывается, и здесь надо было сдавать минимум и по марксизму-идиотизму.  Во дела. Сразу появился повод не напрягаться и бросить эту затею. Ленивый я все-таки.

На субботнике возле Дома Офицеров во главе с Владимиром Ивановичем Ершовым, (крайний справа, зрит вдаль). Далее налево улыбающийся Миша Мурзин, автор, Толя Курчев, неизвестный и Миша Юнгов. Хорошо видно как Толя и здесь «бдит».

Вообще-то стукач, как тип, как часть общности советских людей — строителей коммунизма, в литературе совершенно не раскрыт и кажется даже загадочным. Но без романтики. Наш Толя служил в неснимаемой маске чрезвычайно озабоченного делового человека. Звёзд с неба не хватал. Немногословен и задумчив. На марксо-ленинских семинарах чрезмерной активностью не выделялся и даже по части подхалимажа не могу ничего особенно порочащего вспомнить. И сколько же их таких сереньких числом, если в каждом отделе минимум по одному? А в масштабах страны? Доживают на пенсии со спокойной совестью.

Если для меня контакт (или внимание осведомителя к моей персоне) закончился вполне невинно, то совсем иной изгиб жизни рисует воображение по рассказу моего папы.

В 41м году, Кемерово, на производстве, в цеху начали исчезать люди. Рабочие шептались, а кто и прямо указывал на одного из своих, на явного сексота.[2] И когда папа почувствовал, что этот верный ленинец подбирается к нему, так сказать проявляет интерес, то по его словам «стало так горько, ты родился… Думаю, убью гада, хуже не будет. Схватил какую-то железяку и погнал его по цеху, да рабочие меня перехватили. И ведь подействовало, не тронули меня».  Да за одно это я до последних дней ничего кроме ненависти не питаю к этой партии. Это ж так своей долбанной рабоче-крестьянской диктатурой испоганили народ. Взрастили, наверное, миллионы стукачей. Вполне допускаю мысль, что в эту партию отец вступил именно в 41м году из каких-то не обязательно лояльных соображений.

* * *

По РЭБовской тематике отдела в июле 81го лечу на Камчатку, посёлок Ключи. Это под самым вулканом Ключевская Сопка, на реке Камчатка. Красиво как на открытке. Туда и обратно летели на ИЛ-62. Все 8 или 9 часов лёта не спал, а пытался распознать проплывающие под крылом рельефы. Видимость каждый раз была просто идеальная для наблюдений, но определиться на местности без подсказок стюардессы не получалось. Маршрут ераплана проложен вовсе не по параллелям, а гораздо севернее, по большой дуге, если смотреть по карте.

На Елизово, главный камчатский аэродром, заходили с океана и вдруг по салону разнеслось: «Лодка! Лодка!» Все к иллюминаторам. Под нами на полных парах в направлении Петропавловска жарит чёрная колбасятина, без носа и кормы. Но буруны и пенный след выдают её мощность и скорость. А вот и база, куда спешит колбаска. Рассматриваем шесть таких же, одна возле другой. Камчамская флотилия. Какими же маленькими в сравнении с ними выглядят многоэтажки в городе! Поразили капитальнейшие подземные укрытия боевых самолётов. Из Елизова бросок на АН-24 в аэропорт Ключи. Это рядом с вулканом Ключевская сопка. Самая высокая гора на полуострове и возможно, самая красивая. Симметричный белоснежный конус со слегка «надломленным» острием. Да и куда ни глянь, глаз упирается в далекие и не очень далекие  высокие горы. Самый ближний вулкан Шивелуч. Все это действующие или потухшие вулканы. И на такую красоту обитатели Ключей смотрят с утра до ночи! Все необычно и замечательно. Начиная с ощущения потерянной ночи после прилета на полуостров. Пока мы летели, у них, тут, наступил новый день. А мы уходящий и не завершили ночным отдыхом. Посему первую неделю ходили немного чумовые, адаптировались к часовому поясу. Необычна еда в столовой. В меню преобладает морская рыба всевозможных видов и крабы. Необычна земля под ногами, серо-черного цвета. Скорее не земля, а крупный  песок. Это все вулканический пепел. Толстоствольные березы, очень раскидистые. Высокие густые травы. Небольшие поля с мощной картофельной ботвой и громадные головы капусты.  Каждое утро меня везли на аэродром, мой сектор работы, и каждый раз сопровождающий указывал на свежие следы медведей. Их прекрасно видно на укатанной грунтовке. И по рассказам аборигенов медведей на Камчатке немерено. Охота на них запрещена. Посмотрел фотографии зимних пейзажей и быта. Двухэтажные жилые дома на одном из скатов крыши оборудованы настоящим подъездом с козырьком и ступенями. Когда снегу наваливает много, жители прекращают расчистку нижнего и начинают пользоваться  верхним входом. По синоптическим данным в этих краях в иную зиму снегу выпадает до 5ти метров! Наш тюратамец, выходец с нашей 33797, пять лет отслуживший начальником ОБАТО[3], Толя Панфилкин, на мой вопрос о камчатской службе, ответил коротко: — Борьба со снегом!

В командировке удалось немного порыбачить на река Камчатка. Вот это рыбалка и рыба! Леска миллиметровая, блёсны тяжёлые и самые примитивные, топорные.  Отснял неплохой фильм с видами на сопку. На обратном пути, сразу после взлета, по просьбе нашего старшего, генерала, летчик сделал круг вокруг жерла вулкана. Впечатляюще!  В  Москву вернулись в тот самый час, в который вылетели из Елизово. Часы на время полёта можно было просто остановить.

Как активный изобретатель и рационализатор я был назначен секретарём комиссии управления полигона, а несколько позже общим собранием был выбран членом офицерского суда чести управления. А я ведь был беспартийный. Видать среди наших коммунистов был дефицит честных людей. Из-за этой пресловутой партийности я так и просидел до увольнения в майорах. А сколько мелких подлостей и прямых атак со стороны нового начальника отдела полковника Шумилина В.П. мне пришлось снести. И всё ради того чтобы загнать меня в общее стойло. Ему, конечно, доставалось за меня. Единственный майор на всё управление полигона беспартийный и в его отделе. Позор! А тут подошла пора ему защищаться на докторскую степень и он заочковал что из-за меня у него будут проблемы. Уговоры на меня не действовали, так он решительно снял меня с доски отличников и лишил звания «лучший специалист», а самое неприятное так это то, что он начал подсылать ко мне на беседы секретаря нашей партячейки молодого офицера Шуру Зинченко, холуистого малого. И это после почти десяти лет моей службы в отделе.

Я иду на приём к начштаба генералу Курбатову Василию Васильевичу и прошу о переводе куда угодно. Через день В.В. меня вызывает и обещает: «я вас помирю», что меня совершенно не устраивало, «Валёк» бы меня в покое не оставил. Я уже подумывал, где дослужить оставшиеся годики. Но в тот же день или чуть позже встречаю полковника Ржаницина Рудольфа Афанасьевича. Председателя полигонной комиссии по рационализации и изобретательству, где я у него уже девять лет бессменным секртарём. Ты, говорит, воюешь с Валентином Петровичем, так иди ко мне!! Вот это подарок судьбы! Не просился, а приглашают. Р.А. начальник отдела испытаний головных частей. С некоторыми офицерами его отдела я ранее пересекался по работе.

Во главе с Рудольфом Афанасьевичем. Рядом со мной Саша Ивлев с Витей Бурцевым. Внизу первый слева Вова Сентищев. По левую руку от Р.А. Женя Королев.

Ну разве можно пожелать чего-то лучшего. Сразу дал согласие. Потом переговорил с Леной. Убедил, что моя работа никак не связана с радиацией. Работа вообще-то по моей инженерной специальности, т.е. с радиотехническими системами, но много специфики. Никаких испытаний вне экранкамеры и вообще техническая дисциплина на более высоком уровне. Был откомандирован в Арзамас-16 для обучения на 20 дней.

Наверное, завезли бы нас в «Сороковку» и я бы не догадался что это совсем другой город. Создавали оба этих закрытых города в одно время, и жилой фонд ничем не отличим в каждом. Только Челябинск-40 выстроен на голом месте, а Арзамас-16 на территории почитаемого старинного монастыря с сохранением основных монастырских сооружений. Чистота и ухоженность, как и положено в нормальном культурном городе. (Отчего же в  любом открытом российском городе грязь и свинство практически на каждом шагу. Неужели, все-таки, от самих жителей, от процентного соотношения нормальных людей и пролетариев, которым «нечего терять кроме своих цепей», зависит удобство и комфорт проживания?). Главная дорога прорезает широкой аркой высоченную и очень красивую колокольню. А в примыкающем к колокольне здании находится тот самый знаменитый ВНИИЭФ, ВНИИ Экспериментальной Физики, разработчик ядерных боеприпасов СССР. Именно сюда из закрытых городов — производителей делящегося вещества  поступает «начинка» для снаряжения изделий. А на тему, «кто главней и кого считать родителем первой бомбы» я имел именно здесь споры с местными инженерами. Патриоты своего Арзамаса они, естественно, считают себя родоначальниками атомного оружия, а вовсе не «Сороковку».  Ну да ладно, пусть считают.

Прошлись по магазинам, прикупить чего-нибудь съестного в гостиницу, да и гостинцы своим в Мирный.  Магазины ломятся от вкуснот, немыслимых в военторговских лабазах  Мирного. А я уже давно забыл про особое снабжение атомных городов. А у товарищей моих глазки разбежались, рученьки зачесались. Того, того и этого? Но продавец сразу охладил ажиотаж, попросив предъявить какие-то специальные купоны или карточки местного хождения. Ловко придумано! Полакомились гости дорогие. В свободной продаже только обычные продукты. Позже, освоившись, брали у местных эти спец бумажки и отоваривались. Отныне я «головастик». Отец приложил руку к созданию бошек а я к их испытаниям…

А это уже во главе с новым начальником отдела Витей Бурцевым, второй справа. Выделяюсь я портупеей и улыбкой Женя Сосков. У остальных «головастиков» умные лица. Фотографирует Вова Сентищев, в народе «Клещ».



[1] Научно – исследовательская работа

[2] Секретный сотрудник (чекистское сокращение)

[3] Отдельный батальон аэродромно-технического обеспечения.

Следующая глава >>

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *